Белоруссия

Смотрю я на белорусов и делаю рука-лицо. Свержение власти вы организовали правильно, по фэншую: шариками махали, карателей обнимали, цветочки им дарили, «Мы хотим перемен» хором пели, толпами по улицам гуляли, «Уходи, уходи!» дружно скандировали. Даже жопы свои фиолетовые, дубинками в гестпао отбитые, фоткали и в телеграмах выкладывали и лайкали. А диктатор как сидел на троне, так и сидит.  Да шош такое-то? Да кто бы мог подумать, что он не захочет уходить несмотря на все ваши флешмобы и дизлайки?

Так обделаться в абсолютно беспроигрышной ситуации – это надо очень постараться. Переходящее знамя самой беспомощной революции уже едет к вам через океан из Венесуэлы. А пока оно едет, я объясню умным людям (надеюсь, таковые есть среди граждан РБ), почему так происходит. Революционная ситуация в РБ налицо: как чеканно определил классик, верхи не могут управлять как прежде, низы не хотят как прежде жить. Но для того, чтобы революционная ситуация переросла в полноценную революцию, нужно сочетание трех конкретных факторов по определению другого классика:

— системный фактор;
— фактор условий;
— субъектный фактор.

Очень доступно разжевываю. Системный фактор определяет кризисное состояние социально-экономической модели общества, которое можно выразить тремя словами – она себя исчерпала. Это та самая революционная ситуация, когда верхи не могут, а низы не хотят. В Белоруссии системный фактор налицо, революционная ситуация созрела стремительно (май-июль сего года) и необратимо.

Но сам генезис революционной ситуации из потенциальной вероятности в реальную политику, захватывающую массы, становится возможным только в определенных условиях, будь то экономический, финансовый, экологический, династический, этнический, внешнеполитический, гуманитарный  или иной кризис (пандемийный – тоже сойдет), война, крупная техногенная катастрофа – любой крайне неблагоприятный для правящего режима фон, который обостряет, выводит наружу скрытые общественные противоречия.

Например, первые две русские революции происходили на фоне непопулярных в обществе войн. Сами по себе неблагоприятные условия не приводят к революции, если нет системного кризиса, который делает невозможным их разрешение в рамках существующей парадигмы развития, исчерпавшей себя. Скажем, усталость от войны в 1917 г. во Франции была ничуть не меньше, чем в России. Но революции во Франции не произошло, поскольку системного кризиса не наблюдалось. Локальные бунты в армии случались, но к политическому гражданскому конфликту они не приводили.

Революционные условия в Белоруссии сложились, как нельзя удачно – экономическая экономическая стагнация уверенно переходит в спад, внешнепалитическая напряженность в конце прошлого года приобрела характер холодной войны, фактически «старший брат» пытался отаншлюсить Беларусь, пусть и не очень настойчиво. Коронакризис подбросил дровишек в огонь народного недовольства. На все это наложилась электоральная усталость от бессменного рулевого. И если раньше эта усталость приводила к политическому аболюционизму – нежеланию проявлять какую-либо активность в избирательном спектакле, то в этот раз эффект был прямо противоположными.

Итак, кризис системы порождает общественные противоречия, они под воздействием условий приводят к революционной ситуации, в ходе которой широкие массы выходят из дремы и вовлекаются в политический конфликт. Но сам конфликт, в какой бы острой форме он не проявлялся – это еще не революция. Массовое недовольство может иметь форму бунта, мятежа, погромов, беспорядков, саботажа, хаоса, волнений. Но в революцию революционная ситуация перерастает только тогда, когда возникает политический субъект, реализующий запрос масс на перемены. Не важно, в какой форме этот субъект себя проявляет – это может быть партия или партийная коалиция, общественно-политическое образование, социальное движение, династическая группировка, военная хунта, олигархический клан, сетевая или иерархическая структура. Этот субъект мог существовать задолго до революции или возникнуть в ее ходе. Значение имеет только одно – этот субъект претендует на власть. Не на участие во власти, а именно на всю полноту власти.

И вот здесь мы наблюдаем чудовищный по масштабам провал. Гражданское общество не только не смогло (по крайней мере пока) сгенерировать политический субъект, но оно почему-то свято убеждено, что этот субъект не нужен. Рационально это объяснить невозможно. Мы имеем дело с массовой и довольно распространенной фобией – страхом ответственности – гипенгиофобией, свойственной незрелым обществам.
В итоге стихийное восстание в стране происходит, но перерасти в революцию оно в текущий момент не имеет ни малейшего шанса. Просто потому, что революционный объект отсутствует.

Снова вынужден процитировать классика, который живее всех живых: «Коренной вопрос всякой революции есть вопрос о власти в государстве». Да, собственно, это ЕДИНСТВЕННЫЙ вопрос любой политической революции. Как только вопрос о власти решен, революцию можно считать завершенной, дальше начинается процесс госстроительства. Но власть не может взять народ, как таковой. Власть может осуществляться только политическим субъектом, опирающимся на легитимность в глазах общества. Если такового субъекта нет, то власть просто некому брать, даже если она валяется на дороге.

Что происходит с восстанием, не способным к генезису жизнеспособного политического субъекта? Если восстание не обретает политического смысла, оно просто выгорает, как дрова в печке. Протестная энергия уходит в гудок. Правящий режим такое восстание иногда способно снести, но только вместе с государством.

Допускаю, что у мыслящего читателя возник вопрос: где та грань, когда восстание становится революцией, перерастая в нечто большее, чем просто бурное недовольство престарелым диктатором, с поехавшей кукухой? Поздравьте себя – если у вас такой вопрос возник, ваш уровень социальной зрелости сильно выше среднего по больнице. Ответить на него очень легко: главный признак любой революции – двоевластие. Первая русская революция породила довольно специфическую форму власти – советы. Это был не единственный революционный субъект, но ситуация двоевластия проявилась довольно ярко. Например, октябрьская стачка 1905 г., вынудившая царизм идти на уступки, была организована отраслевыми советами, которые как властный субъект, оказались ситуативно сильнее, чем правительство, монарх, полиция, министерства и производственные дирекции вместе взятые.

В феврале 1917 г. возникло двоевластие в противостоянии Думы и царя. Формально император распустил думу перед своим отречением, но она этому законному решению не подчинилась. Запомните: революция никогда не делается в правовом русле. Революция – это как раз процесс пересмотра правил игры, которые конкурирующие политические субъекты пытаются навязать обществу. Однако со свержением монархии в стране революционный кризис не разрешился, он просто перешел на другой уровень, потому что ситуация нового двоевластия оформилась мгновенно: из числа депутатов Государственной Думы, ушедшей в небытие, было сформировано временное правительство, а противостояли ему советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Июльский кризис не покончил с двоевластием, но фатально ослабил правительство. Окончательно его доканал даже провальный корниловский путч.

Октбярьский переворот так же не стал завершающим актом политической революции: буквально на следующий день стали стремительно оформляться антибольшевистские силы, дальнейшее размежевание и противостояние свелось к соперничеству красных с белыми. И только победа над белыми закрепила неоспоримое господство большевиков. Никто уже не мог оспаривать их политическую гегемонию.

Возьмите абсолютно любую революцию – тоталитарную или демократическую – везде мы видим субъектное противостояние:
— «Солидарность» против коммунистического правительства (Польша, конец 80-х);
— «Саюдис» против центрального правительства (Литва, конец 80-х)
— республиканские власти (Ельцин) против союзного правительства Горбачева (Москва, 1991 г.)
— Верховный Совет против президента (РФ, 1993 г.)
— оппозиционный парламент в союзе с Майданом против Януковича (Украина, 2014 г.).

Перечислять можно бесконечно долго. Еще раз повторю: любая революция = двоевластие. И наоборот, есть масса шумных восстаний, которые закончились ничем исключительно потому, что восставшие не обладали политической субъектностью. Например – иранский бунт конца 2017 г. Вот где творилась настоящая жесть – одних только убитых повстанцев насчитывалось до полутора тысяч. Но бунт просто прекратился, исчерпав свой потенциал. Противоречия в обществе никуда не делись, поэтому новые кризисы неизбежны. Просто этот кризис оказался непродуктивным.

Еще более яркий образчик – венесуэльский замес, который уже привел к краху государственности Венесуэлы. В январе прошлого года, казалось бы, двоевластие оформилось с избранием оппозиционным парламентом альтернативного президента Гуайдо. Но, поскольку тот не решился на активные действия по утверждению своей власти, опасная для диктаторского режима Мадуро ситуация двоевластия была решена силой – Гуайдо и его сторонников просто вышвырнули из здания парламента.

Теперь перенесемся в Белоруссию. Революционная ситуация стала развиваться с мая 2020 г. В августе она вылилась в полноценное массовое восстание. Но революции не происходит. Отсутствует революционный субъект, претендующий на власть, как следствие – не возникает двоевластия. Картина складывается довольно фантасмагорическая: ибанутый диктатор нелегитимен от слова «совсем». Но никто (!!!) не претендует на его власть. И пока этот кто-то не появится, Таракан не уйдет.

Тихановская оказалась великим просранным шансом. Дело не в том, что она спонтанно то ли бежала из страны, то ли была депортирована. Это как раз логично было сделать, и даже заранее. Суть в другом: ситуация, когда лидер оппозиции объявляет себя победителем и бросает вызов проигравшему диктатору, также объявившему о своей победе, случается довольно часто, особенно в Африке. И нередки случаи, когда на стороне оппозиции в этом противостоянии выступают соседние страны и международное сообщество. Именно так был свергнут в 2017 г. диктатор Яйя Джамме в Гамбии, проигравший оппозиционному кандидату Адаму Бэрроу. Ситуация очень напоминает то, что произошло в Белоруссии, но есть нюанс: Бэрроу не сливался, как Тихановская, и не блеял про повторные выборы. Именно поэтому соседние страны и ООН надавили на Джамме, требуя передать власть победителю и тот был вынужден бежать из страны. Бэрроу до сих пор легитимный глава государства.

Тихановская могла стать точкой кристаллизации, вокруг которой быстро сформировался бы альтернативный режиму Лукашенко политический субъект (даже без ее участия), имеющий не только внутреннюю легитимность, но и международное признание. Но тетя Света поступила не как политик, а как недалекая домохозяйка, кем она, в общем-то и является. Это еще далеко не катастрофа. Альтернативный субъект мог быть создан на основе объединенного штаба оппозиции. Он мог быть признан, как переходное правительство, чья задача – организовать свободные демократические выборы. Но и этого не произошло. Даже попытки не было. Глупые бабенки из этой шарашки не придумали ничего лучшего, как голосить на весь белый свет, что выборы нечестные, и надо проводить повторную процедуру то ли выборов, то ли голосования – я так и не понял, чего они конкретно хотят. Выборы – это хорошо. Но чтобы их провести, необходимо… взять власть. Иначе – никак.

Опять же, вспоминается ситуация 1917-го года. У власти в России находилось временное правительство, которое обещало провести выборы в Учредительное собрание. Вот только делать это не спешило. Поэтому, когда большевики его свергали, они мотивировали необходимость переворота в том числе и тем, что временное правительство обмануло народ и не провело выборы, то есть узурпировало власть. Крыть было нечем. Именно тоталитарная большевистская партия выступила в амплуа поборника демократии.

Восстание в Белоруссии длится уже ровно три недели. Для политического кризиса – это огромный срок. И если за это время ни малейших усилий для формирования революционного субъекта не предпринято, то ничего в утешение вам, ребятки, я сказать не могу. Лукашенко – политический труп, но он в абсолютно безнадежном положении отрабатывает с полной отдачей сил. Ради сохранения власти он готов на все. Будьте уверены, Таракан прольет реки чужой крови, да и своей не пожалеет. А на что готовы вы, сторонники свободы и демократии – еще отчаяннее махать шариками, еще громче хлопать в ладошки, еще громче визжать, получая пи..дюлей от карателей?

Охотно верю. Но превращать восстание в революцию вы не хотите, да еще и панически боитесь этого. Ага, это сложнее, опаснее и ответственнее, чем устраивать няшные мирные хороводы и дарить цветы ментопсам. Повторюсь – Лукашенко гарантированно потеряет власть. Но это вовсе не значит, что власть достанется вам. Если белорусы не доросли до того, чтобы сами решать свою судьбу, ее будут решать дяди со стороны. Понятно, на кого я намекаю?

Восстание неумолимо вырождается в карнавал, а затем – умирает. Время у вас еще есть. Сколько — дни, недели, месяцы? Но точно – не годы. Взрослейте быстрее, мать вашу!

Источник kungurov.livejournal.com

Фейсбуки-инстаграммы полнятся недоуменными соплями либеральной интеллигенции. Диванная швабодалюбивая общественность в шоке – она ждала, что в Белоруссии все будет цветочно-бархатно: люди после выборов соберутся на площади, возьмутся за руки, споют песни, раздадут гвоздики «милиции с народом», картофельный фюрер убоится и сбежит в Ростов. А вот хер вам!

Судя по всему, возглавители девачковой оппозиции тоже находились во власти иллюзий относительно того, что власть, какой бы авторитарной ни была, не позволит себе в центре Европы устраивать кровавую бойню, потому что это, с их точки зрения, глупо. Хехе, а с точки зрения усатого отморозка глупо признать свое поражение и уйти, когда у тебя под ружьем тысячи зомби ваффен-СС, а у твоих противников – только бумажные браслеты и смартфоны. Я думал, что у девочек в белом есть профессиональная команда, которая понимает, что в день выборов кампания не заканчивается, а как раз начинается кульминационный акт. Но, видимо, я слишком переоценил вчерашних домохозяек. Как показали события последних двух дней, у команды Тихановской не было вообще никаких планов, и даже мало-мальского понимания, что их ждет в случае электоральной победы.

Ну, это в каком-то смысле даже очень хорошо. По крайней мере, у белорусов не будет глупых упований на лидеров, которые должны направлять, руководить и за все отвечать. Все, ребята, забудьте само слово «лидер». Светлана Тихановская – просто перепуганная баба, одно полушарие мозга которой думает о детях, второе – о муже-заложнике, о чем она вполне откровенно говорила и даже не раз. Мария Колесникова выглядит боевитее, психика у нее поустойчивее, но, давайте будем откровенны – тетенька, которая половину сознательной жизни жила в Германии, где играла на флейте… Что она может знать о реальной жизни, о политике, о политтехнологиях, о тактике и стратегии городской герильи?

Как она оказалась в команде Бабарико? Похоже, просто потому, что была подругой то ли самого банкира, то ли его сына Эдика. Гордится тем, что участвовала в мозговом штурме, в ходе которого команда Бабарико придумала символ – ладошки, сложенные сердечком. Было бы глупо ждать от нее, что она озаботится созданием резервного центра управления за границей на случай начала гражданской войны. Парадокс в том, что имей Маша профессиональное представление о том, во что она ввязывается, она бы точно не подписалась на всю эту суету. Но незнание – великая сила. Историю часто творят наивные дилетанты, совершенно не осознающие своей эпохальной роли.

Плохо то, что осознания реальности у нее и сейчас маловато. От ее видеообращений веет инфантилизмом и растерянностью. Вся эта демагогия о недопустимости насилия была уместна в качестве пропагандистской демагогии до дня голосования. Но сейчас дело решается не тонкими пиар-комбинациями. Механизмы уличной политики грубы, примитивны но действенны: у кого крепче яйца – тот и победитель. У кого больше и решительнее толпа – тот и прав. Маня, хватит жевать сопли и взывать к разуму картофельного дуче. Влезла в политику – должна быть мужиком, даже если носишь юбку.

Вероника Цепкало, супруга несостоявшегося кандидата в президенты Виталия Цепкало, самая адекватная из женского трио, все-таки при посольствах состояла вместе с мужем, о белорусской элитке кое-какое представление имеет. Поэтому 9 августа она благоразумно оказалась за границей. Бесхитростно проговорилась журналистам, что уехала проведать в Москву мужа и детей, потому что накануне дня голосования «у Объединенного штаба не осталось совместных мероприятий». Ага, ну, вы поняли – девочки дальше 9-го числа в принципе не заглядывали.

Короче, братья-белорусы, крутитесь теперь сами. Как Таракана прихлопните, ваши прекрасные амазонки вернутся и станут, взяв в руки бокал шампанского, произносить пафосные слова о свободе, как высшей ценности и достоинстве, как главном личностном ориентире. Но пока без них. Плохо то, что белорусам в принципе свойственен инфантилизм – не было у них за все три постсоветских десятилетия ни гражданских войн, ни политических кризисов. Склонность к насилию имеют те общества, которые с ним ранее не сталкивались. Почему в Грузии и Армении цветные революции происходили так образцово-мирно? Да потому, что в 90-е годы и грузины и армяне очень много воевали. И это вырабатывает некоторую культуру разрешения конфликтов, когда обе стороны знают, чем грози обострение и желают обойтись без стрельбы и обгорелых трупов.

Белорусское общество имеет подростковое сознание. Как известно, именно в пубертатный период индивид более всего склонен к насилию в межличностных отношениях и принятию угрозы насилия в качестве аргумента. Это создает тот фон, на котором менты сегодня бессистемно и со звериной жестокостью избивают не только участников уличных протестов, но случайных прохожих, включая женщин и детей. Белорусской элите кажется, что господство можно утверждать так же, как это делает дворовый гопник, сколотивший банду из пяти отморозков и наводящей ужас на весь микрорайон. Просто она еще никогда не сталкивалась с ответным насилием и потому привыкла считать всех своих недоброжелателей лохами и терпилами, а население – быдлом.

Теперь, собственно, о ментах. Многие искренне недоумевают – почему они такие нелюди? Дескать, они же давали присягу народу, должны защищать закон, а не беззаконие, бла-бла-бла. Эти представления не имеют ничего общего с реальностью. Для лучшего понимания давайте сравним психологию армейского и омоновского офицера. Вроде бы и тот, и другой – вершители насилия, причем военные имеют в своем распоряжении гораздо более смертоносное оружие, которое бестрепетно применяют в отношении врагов, а в распоряжении омоновца обычно только резиновая палка. Но есть нюансы.

Армейцы имеют дело с равным если не по силе, то по статусу соперником. Они осознают, что в любой момент могут получить ответку. С одной стороны, уже одно это заставляет уважать противника. С другой – по умолчанию действуют писанные и неписанные правила ведения войны, у которых единственное предназначение – не превратить боевые действия в кровавую бойню. XX век, конечно, сильно дегуманизировал профессию военного, но какие-то представления о чести и морали все же сохранились. Поэтому даже сейчас у военных не принято бомбить госпитали, есть традиция устанавливать режим прекращения огня по праздникам и перемирия для похорон, обмениваться пленными и телами убитых. Немотивированно убивать мирное население считается моветоном. Если есть возможность организовать гуманитарный коридор, по которому гражданские могут покинуть зону боевых действий, военные обязательно ею воспользуются. И самое главное: для военного образ врага – это всегда чужой, пришлый, инородец.

Для карателя противник – всегда внутренний враг. Проще говоря – население. Этот враг всегда априори слабее, часто вообще безответен. Терпила, короче. И если мент десятилетия имеет дело лишь с многочисленными, но забитыми холопами, у него волей-неволей разовьется комплекс сверхчеловека. А теперь представьте, что власть воспринимает карателей не просто как верных псов, которые порвут любого в надежде на ласку и кусок мяса из рук хозяина, а превращает их в новую силовую аристократию, стоящую над законом, над моралью и прочими нравственными рудиментами.

Быдло становится для них не только лохами, над которыми гопники в погонах должны постоянно демонстрировать свое превосходство, чтобы удерживать стадо в страхе, но и источником дохода. Доход извлекается как напрямую (поборы, взятки, рэкет, коммерческие (заказные) уголовные дела, рейдерские захваты), так и опосредованно. Например, сфабриковал дело о террористической группировке, посадил десяток подростков – и вот тебе премия, орден на грудь, звезды на вафли и новая должность, позволяющая извлекать еще больше выгод из своего положения. То, что наивные обыватели называют словом «народ» для силовиков вовсе не объект защиты (защищают они только Хозяина и свою опричную корпорацию), а расходный материал. Они – сверхчеловеки, выд ля них – дерьмо.

В соответствующем ключе психика рекрутов деформируется с того момента, когда еще несформировавшиеся умственно и нравственно подростки надевают курсантские погоны. Да, отсев довольно большой. Не все готовы к 20 годам становится патентованными мудаками. Многие увольняются из органов в первые годы службы после выпуска, столкнувшись с шокирующей действительностью, которая слишком кошмарна даже для тех, кто прошел мясорубку и зомбирование в институтах МВД. Я имел знакомство с бывшим ментом, переквалифицировавшимся в адвоката, который уволился после того, как ему пьяный начальник приказал лично пытать ребенка. Хотя до этого он спокойно отработал два года следователем, и его нисколько не смущали крики истязаемых из соседнего кабинета. В общем, будьте уверены, если перед вами мент или гестаповец в майорских погонах – ничего человеческого в нем уже нет по определению. Мусор – это выродок, маньяк, убийца с лицензией на отстрел лошья. Вы для них – кормовая база.

Но есть еще одно существенное, я бы сказал, определяющее отличие мусора от военного. Нет, дело вовсе не в том, что каратели получают гораздо больше денег и привилегий от Хозяина, поскольку они гораздо более ему нужны. Военные менее предрасположены рвать жопу за власть не только потому, что психологически им трудно воспринимать мирное население в качестве объекта атаки. Дело совершенно в другом. Всякий армейский офицер осознает свою необходимость любой власти. Всякий политический режим, что диктаторский, что демократический, нуждается в вооруженных силах. Да, смена власти всегда означает перестановки в высшей военной верхушке, но они не затрагивают 99,9% представителей офицерского корпуса.

У военных есть возможность трансферта своих услуг, причем этот трансферт происходит по умолчанию. Примерно таким образом в 1917 г. Генеральный штаб императорской армии в полном составе перешел в распоряжение временного правительства, в то время как жандармский корпус, прокуратура, судебные органы, тюремная стража и полиция прекратили свое существование. Точно так же большевистский переворот не списал золотопогонников в утиль. Те генштабисты, что пожелали остаться на службе, остались, перед ними даже открылись новые карьерные возможности. Именно благодаря тому, что в их распоряжении остался организационный потенциал Генштаба, большевикам удалось буквально в течении нескольких недель сформировать Красную армию. До этого максимум их достижений – недисциплинированные и совершенно небоеспособные в линейном сражении красногвардейские отряды, по сути – полууголовные банды.

Так что вполне логично, что командиры полков и батальонов, как бы он не любили Путина или Лукашенко, точно не собираются брать штурмом восставшие города, будь то Хабаровск или Минск. Во-первых, лейтенанты и сержанты за ними не пойдут – им-то какой интерес рисковать своей жизнью? Во-вторых, ну, будет вместо Лукашенко Бабарико, вместо Путина Навальный – им по большому счету все равно, они при своих останутся в любом случае. Более того, именно страх замазаться в активной поддержке старой власти в условиях острого политического кризиса, когда не ясно, чья возьмет, всегда будет фактором, объясняющим пассивность армии. Кому за 40 сейчас дружно вспомнили август 19991 г. в Москве. Генералы на совещаниях будут смотреть на диктатора преданными глазами и клятвенно заверять, что никогда его не оставят, но вернувшись в свои штабы, будут лишь имитировать бурную деятельность, тупо выжидая, чья возьмет.

Для карателей же трансферт услуг невозможен по определению. Ветераны вермахта, прошедшие через сито денацификации, продолжили служить и делать успешные карьеры в бундесвере ФРГ или народной армии ГДР, но эсэсовцы, гестаповцы, и прочие сотрудники СД за редчайшим исключением оказались не только на обочине жизни, но стали пожизненно гонимыми. Бывало, что конвой приходил и за благообразными пенсионерами, стригущими газоны у себя на даче, если вдруг всплывали факты «некрасивых дел», которые бывшим карателям удавалось скрывать десятилетиями. Карателям, потерявшим Хозяина, всю оставшуюся жизнь приходится жить в страхе.

Страх – эффективный стимул. Он несоизмеримо эффективнее денег. Поэтому те дурачки, что думают, будто омоновцы, не получив вовремя зарплату, не пойдут убивать несогласных за идею, ошибаются. Каратели – очень идейные люди, можно сказать, фанатики. Их идея – коллективная защита своей жизни и своего доминирующего положения над быдлом. Они бестрепетно прольют реки крови (вашей, не своей), если перед ними будет брезжить призрачная надежда даже не победить, а хотя бы удержать позиции диктатуры. Ночь простоять, да день продержаться – вот их лозунг.

Поэтому раздача им цветочков, апелляция к офицерской чести (ой, не смешите меня!), увещевания не стрелять в толпу, где могут быть их дети, родители – все это на той стадии гражданской войны, которая уже идет в Белоруссии, не работает от слова «совсем». Единственный мотиватор для этих нелюдей – страх. Да, они боятся потерять свое доминирующее социальное положение в случае краха диктаторского режима. Для сверхсущества, привыкшего ощущать себя богом, стать обычным человеком… да сама мысль об этом является для погонно-плечевой особи пыткой! Но еще больший страх вызывает у них неотвратимость расправы. Как только восставшие начнут убивать этих бешеных псов, одновременно предлагая капитуляцию в обмен на сохранение жизни (не свободы, а хотя бы жизни) – только это заставит их отказаться от борьбы за спасение фашистского режима.

Как ни парадоксально, но решительное  и безжалостное насилие в отношении карателей на начальной стадии войны поможет предотвратить в Белоруссии массированную бойню, которую уже крайне трудно будет остановить, если маховик гражданской войны окажется раскручен. За примерами далеко ходить не надо. Румынская революция 1989 г. унесла порядка полутора тысяч жизней, из которых 90% пришлось на представителей карательных органов, коих вырезали просто по спискам без каких-либо разбирательств. А вот в Югославии десятилетие длилась гражданская война, в ходе которой погибли уже десятки тысяч, не говоря уж о сотнях тысяч беженцев и больших разрушениях. Другой пример, когда из-за слабости оппозиции гражданская война переросла в фулл-формат – Сирия.

Согласитесь, для этой страны было бы счастьем, если бы агрессивная толпа в 2011 г. ворвалась в дворец Асада и порвала в клочья всех, кто там находился и носил погоны, а в течении недели повстанцы отловили и забили насмерть всех тамошних гестаповцев, проволочив их окровавленные тушки по улицам городов. Да, это выглядело бы неаппетитно, было бы проявлением средневековой дикости и вызвало бы осуждение чувствительной западной интеллигенции. Но тот ад, который там творится уже почти 10 лет – не хуже ли это в тысячи раз самой жестокой расправы над псами, охраняющими трон?

Венесула – в ту же копилку. Жертвами насилия, хаоса и голода стали уже десятки тысячи мирных граждан. Пять миллионов беженцев создали большие проблемы соседним странам. Если бы вместо слизняка Гуайдо вождем оппозиции оказался какой-нибудь кровавый маньяк, поведший массы на президентский дворец, то погибли бы сотни мирных протестантов. После озверевшая толпа растерзала бы и Мадуро, и тысячи его защитников. Но кровавая баня длилась бы от силы несколько дней, и в результате страна получила бы шанс на возвращение к нормальной жизни. А так Венесуэла просто превратилась в Сомали. Хотя, нет,аналогия довольно бледная. Венесуэла на сегодняшний день — самая большая зона гуманитарной катастрофы на планете.

Я могу привести еще много примеров, когда решительное и кровавое насилие – это самый гуманный способ решения проблемы. Но, полагаю, мои усилия совершенно излишни. Омоновское зверье в Белоруссии доводит эту мысль до людей гораздо более доходчиво, чем я. И те быстро взрослеют. Надеюсь, что белорусское восстание победит с минимальным количеством трупов, и что большинство трупов будут в черной форме зондер-ментов.

P. S. Все же для полноты картины дополню. Пожалуй, последний шанс разрешить противостояние в Белоруссии в пользу восставших «бархатными» стредствами дает феминизация протеста. Если днем на улицу выйдут десятки тысяч граждан, и впереди будут идти женщины (примерно так было в Киргизии), это способно демотивировать даже лукашистов. Но, повторюсь, я не пытаюсь давать из своего далека советов, тем более приказов. Решать самим белорусам.

Источник kungurov.livejournal.com

! Орфография и стилистика автора сохранены